Home

Однажды, где-то в конце 20-х годов  прошлого века, школьная учительница в Замостье обратилась к классу: „Дети, назовите великого польского поэта”. Пока дети напрягали память, две девочки, вскочив из-за парты, дружно проскандировали: „Наш папа”. Уяснив, что фамилия папы Лесьмян, учительница растерянно сказала: „В учебнике его нет”. И была права. Целых полвека Лесьмян не упоминался ни в учебниках, ни в иных послужных списках литературы… Однако недаром молодой и дерзкий бунтарь Юлиан Тувим при встрече целовал ему руку.

boleslaw-lesmiam_Болеслав Лесьмян

Болеслав Лесьмян

Болеслав Лесьмян — польский поэт, писавший на польском и русском языках, внук издателя Бернарда Лесмана, правнук писателя Антония Эйзенбаума и двоюродный брат поэтов Антония Ланге и Яна Бжехвы –  родившись 22 января 1877 года в Варшаве, детские и юношеские годы провёл в Киеве. По окончании Киевского университета эмигрировал и какое-то время жил в Париже. В 1918 году он вернулся в уже суверенную Польшу, где прожил, большей частью в провинции, жизнь не только незаметную, но довольно бедственную. Неприкаянный, нездешний, он и всюду казался „упавшим с облака”, а в захолустной чиновничьей среде был обречён на отчуждённость. Щуплый, маленький, обаятельный и странный до смешного – казалось, сама внешность уготовила ему роль местечкового чудака, одержимого робостью и фантазиями.

„Своей сгорбленной фигуркой, – вспоминал поэт Анатоль Стерн, – своим огромным носом и тихим голоском он напоминал скорее кобольда, заблудившегося в городе, чем современного поэта”. Несколько иным видел его Юлиан Тувим: „Крохотный, птичий, голубоглазый… смеялся, как ребёнок. Звенело в этом смехе что-то очень похожее на рассыпанный жемчуг, именуемый слезами. …Сказочная Птица, чудесным и злым велением судьбы обречённая на двуногое, бескрылое существование на земле. Лишь когда из безмерной дали приплывал родной его воздух, Дар Поэзии, лишь тогда спадало с его сердца страшное бремя изгнания и жизнь становилась простой, своей, родной”.

Провинциальный нотариус, он не раз был ограблен компаньонами и, наконец, обобранный до нитки, запутался в долгах и едва избежал тюрьмы. Литературный его путь не был усеян розами. Первую и единственную литературную награду он получил пятидесяти четырёх лет. Однако прав Тувим, сказавший: „Если есть где-то в занебесье Государство Поэзии, то именно Лесьмян был на земле его посланником”.
Болеслав Лесьмян умер осенью 1937 года от сердечного приступа — смерть в наше время почти массовая, но по причине всегда единичной. У дочери поэта, начинающей актрисы и очень хорошенькой, объявился кавалер, и заботливый отец пригласил его, дабы выяснить серьёзность намерений. Ухажёр, член профашистской молодёжной организации, пояснил старорежимному родителю, что планирует жить с его дочерью, хотя жениться на ней не собирается: „А что, пану невдомек, какие намерения можно питать к дочери еврея?” И удалился с той же снисходительной усмешкой. А поэта Болеслава Лесьмяна не стало…

Много раньше он писал: „Грядут года небытия, И гибнут девушки, как птицы”, – но сам до этого не дожил и не увидел, как жену и дочь угоняли в Маутхаузен. А тогда, довоенной осенью, он на скудные средства семьи был похоронен рядом с могилой сестры.
Лишь через четверть века его поэзия вернулась в польскую культуру – и вернулась победительницей. Его стихи перелагают на музыку, поют, изучают, а главное – издают и читают.
В России стихам Лесьмяна явно повезло. Его переводили поэты – Борис Пастернак, Мария Петровых, Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Леонид Мартынов. Лучшие из лучших.

Читайте, наслаждайтесь.

                                               Подготовила Ирина Рыхлицкая, Европа. RU 96/2016

ЛЕС

Что припомнишь ты в час накануне кончины,
Когда память твоя, в ожиданье пучины,
На прощанье весь мир обнимает земной?
Может, юности день, самый давний, чудесный –
Ибо день этот в край отлетел поднебесный,
Ибо он не угас и порою ночной?

Или явятся вдруг чьи-то смутные лица?
Или лишь одному суждено появиться,
Только это лицо ты успеешь узнать?
Иль с могильною тьмой в поединке суровом
Свою память запрёшь ты скрипучим засовом
И не станешь, скупец, ничего вспоминать?

Иль увидишь сквозь мглу – как зелёное злато –
Лес, что видел мельком, мимолётом, когда-то,
Лес, что ныне опять увидать суждено?..
И, глазами скользнув по небесным просторам,
Ты покинешь сей мир, глядя радостным взором
В неожиданный лес, позабытый давно!..

 

НОЧЬ

Огнём трепещет ночь, и  мрак-звёздопоклонник

Чуть-чуть колышется под говор тишины.

Луною мраморной обрызган подоконник,

И тени наших рук на нём удлинены…

 

Теперь – виднее сон, теперь – забота краше,

И полусветит мир в эфире полутьмы,

И тени наших рук нам кажутся не наши,

Как будто у окна сошлись не только мы…

 

Как будто кроме нас – любовней и бессонней

Заслушались мечтой немые существа,

Что с небом связаны мечтой потусторонней

И шаткой тайною воздушного родства!

 

Для них сплетеньями серебряных извилин

Туманится ручей в полуночном огне,

Он углублён в себя и грёзой обессилен,

И край русалочный он видит в полусне.

 

Привольней облакам блестится и живётся,

Слышнее, как цветы, задумавшись, цветут…

Душа внимательно и жутко спознаётся

С неуловимостью восторгов и причуд!

 

 

Теперь — виднее сон, теперь — забота краше,

И полусветит мир в эфире полутьмы,

И тени наших рук нам кажутся не наши,

Как будто у окна сошлись не только мы…

 

ЧЬЕЙ ЖЕ ЛЮБОВЬЮ ДАНО ИМ РОЖДЕНЬЕ…

Чьей же любовью дано им рожденье?
Кто им придумал такое названье –
Так, что в груди их – немолчное пенье,
Так, что не стихнет их крыльев шуршанье?
Кто их создал из мечтаний чудесных?
Ради каких же причин в подземелье?
Ради какого земного веселья?
Ради каких же событий небесных?
Кто же впервые, над чьей же могилой
Вымолвил „ангел” – крылатое слово,
Вымолвил странно – и слово то было
Древнего старше, святее святого?

Как же – столетьям назло скоротечным –
Сказку назвал он сим именем вечным?

 

СТЕПЬ
(Из Книги предчувствий)

Степь дремотно впивает прохладу ночную;
От луны, словно ветром, задуло истомой.
Мнится мне, что, утратив природу земную,
Стал я сном этой степи, туманною дрёмой.

Я боюсь, что проснётся уснувшее чудо,
И, как сон, я исчезну… Но нет пробужденья!
Я брожу этой степью, повсюду, повсюду, —
Это бродит по спящей степи сновиденье!

Тень промчится — и снова светло под луною;
Зелень трав голубою во мраке предстала;
Стала шире безмерность порою ночною —
Тишина к горизонтам её приковала.

 

ИДУТ СУМЕРКИ

От околицы сумерки – с поля – от пруда –
Отовсюду крадутся, идут ниоткуда,
Чем сонливей нездешний их путь неприметный,
Тем снесут они легче свой груз беспросветный.

Мы с трудом свои судьбы сплели и связали,
Видя взгляды косые тоски и печали.
Ты ушла — и вослед светлый день наш сокрылся,
Но, с земли уходя, он на небе светился…

Бродят в небе остатки его без дороги.
Снизу мрак; день живет лишь в пылающем стоге.
И ещё раз живу  –  хоть и нет тебя боле  –
Днём минувшим, что светится в стоге на поле.

 

Я ПРИДУ

Твои двери на ржавом запоре,
Не струится дымок над трубою,
Нелюдимы вечерние зори,
Пусто в доме. Я здесь – не с тобою.
Но одна в незнакомом прохожем
Ты узнаешь меня издалёка.
И с повинной, таким непохожим
Я приду, хоть не ведаю срока.

Свет зажги за дверьми и над ними,
Приукрасься венком, как невеста,
Сбереги для детей моё имя
И оставь за столом вашим место.
Зыблет рук твоих синие тени
Грунтовая бродяжья дорога…
Посади при ней кустик сирени,
Я приду, хоть не ведаю срока.

Грозовая, ночная, лесная,
В сумрак бора душа моя канет.
Ни каким будет голос, не знаю,
Ни лицо, что лицом моим станет.
Но узнаешь меня в пилигриме
Под лохмотьями горе-пророка,
Запоёт у дверей твоё имя.
Я приду, хоть не ведаю срока…

Реклама