Home

wertinskij

„К этой стране у меня всегда была какая-то нежность. Может быть потому, что в моих жилах, несомненно, течет некоторая доза польской крови.  Людей с моей фамилией  в России не встречал, зато в Польше она попадалась мне более или менее часто… Какой-нибудь прадед у меня, наверное, был поляком. Потом мы, русские, вообще любим поляков. Мы любили Адама Мицкевича, Шопена, Генриха Сенкевича, Пшибышевского…wert

И вот в 1923 году я приехал в радушную и гостеприимную страну.

Сразу тепло принятый и публикой и прессой, я пришёл в себя, вздохнул полной грудью в родственной нам славянской стране, которая имела так много общего с моей Родиной.

Я объехал с концертами почти всю Польшу… И везде встречал самое горячее, самое восторженное отношение к себе и своему искусству.

Принимали меня прекрасно. А после того , как я написал свою знаменитую „Пани Ирену”, меня окончательно признали , и я надолго и крепко утвердился в сердцах гордых поляков и очаровательных полек.


…Какие бы счёты у поляков ни были с царской Россией – всё равно в глубине души они её любили и считались с ней. Я помню, как одна польская дама сказала мне:

– Вот видите – у меня на пальце кольцо. Это медальон с портретом Костюшко. Я ношу его всю жизнь. Я польская патриотка, понимаете ? И  всё-таки, когда я слышу русскую речь, русскую поэзию, русскую музыку, русское пение – я готова плакать от восторга.

Лучшие польские актеры, такие как Юноша Стемповский, Антон Фертнер, Цвиклинская, Вальтер… пришли ко мне за кулисы с дружеским приветом и горячими пожеланиями. Польские литераторы приняли меня в свое общество, и часто в „Старой Земянской Кавярне”, где собирались они ежедневно, я читал им Блока, Ахматову.


Единственная оппозиция, которую я встретил в Польше, шла от русских. В газете „За свободу” Дмитрий Философов, даже не посетив ни одного моего концерта, обругал меня худым словом. Началась полемика. Молодёжь напирала. Через месяц Философов, вынужденный сдаться, недоуменно спрашивал: „В чём же дело, господа?… Когда большевики посадили в тюрьму патриарха Тихона – все молчали. А когда я осмелился тронуть Вертинского – так подняли такой шум, будто  оскорбил их в самых лучших чувствах !…”

Так оно и было. Потому что я был с „ними”. С теми, кому больно, кому тяжело, кто любит Родину и тоскует по ней.


… моя „оппозиция”  в Польше проиграла. А поляки вообще недоумевали, за что меня ругает русская газета, если я такой единственный русский артист и к тому же их соотечественник.

Но эта капля яда не отравила моего прекрасного душевного состояния . За несколько лет у меня образовался довольно большой круг друзей и почитателей. Через мою артистическую уборную прошли тысячи людей разных профессий, всех слоев общества. Бывали у меня адвокаты и народные учителя, профессора и рабочие, офицеры и ксендзы, чиновники и купцы.

Мой успех в Польше не был успехом у эмиграции…  – это  был успех у коренного населения, которое почти все, за исключением очень зелёной молодёжи, понимало по-русски.

Русская эмиграция была представлена слабо. Не знаю, по каким причинам, вероятно, потому что все стремились „к центрам” и в Польше не задержиались, а может быть, и потому что получить право на проживание в Польше было необычайно трудно.


… Путешествуя из города в город, я встречался с самыми разнообразными кругами польского общества. От самых левых до самых правых , монархических. Нейтральная маска актёра позволяла мне входить в любые двери… Однажды в Варшаве русская дама – жена какого-то дипломата, – встретившись со мной в одном доме, шутя сказала:

– Вы мне стоите массу денег! ..

– Почему? – заинтересовался я.

Решив обзавестить моими пластинками, она зашла в музыкальный магазин и купила все, что там было из моего репертуара. Через полчаса она встретилась с мужем где-то в кафе, и тот сказал, что им обоим надо ехать в Бельведер к маршалу Пилсудскому на пятичасовой приём. Не имея возможности оставить где-нибудь свою покупку, дама взяла её с собой. Приехали они во дворец очень рано. Маршал беседовал с её мужем и обратил внимание на покупку.

– Что это вы покупали у нас в Варшаве? – спросил он.

Дама объяснила, и маршал заинтересовался. Принесли виктролу и стали проигрывать мои пластинки. Маршалу так понравились песни, что он попросил дать ему этот комплект на несколько дней.

– Чтобы сделать ему приятное, я решила подарить их, – рассказывала дама. – Он был очень смущён таким подарком, но искренне обрадовался и заводил одну пластинку за другой.

„Какой изумительный ваш русский язык! – сказал он. – Для песни нет лучшего языка. И для выражения самых тончайших чувств и переживаний тоже”. – Мне пришлось покупать весь ваш комплект второй раз…


Сначала польское правительство очень гостеприимно принимало заграничных актеров. Приезжал Баттистини, хор „Сикстинской капеллы”, Марис Шевалье, даже негритянская оперетта. Приезжали скрипачи, пианисты, певцы – одно имя чередовалось с другим. Я лично приезжал в Польшу раза три-четыре, более или менее легко получая визу и „право работы” на два-три месяца. Но постепенно доставать разрешение становилось всё труднее и труднее. Официальным мотивом отказа было то, что иностранные артисты „вывозят деньги” за границу…

В последний раз я уже не мог добиться визы с правом выстпулений и поэтому, подписав в Германии контракт с польским граммофонным обществом „Сирена” на напев моих песен для пластинок, я взял визу в Вену – через Польшу. Моя транзитная польская виза была действительна только на три дня. За эти дни я успел напеть свои песни, повидаться с друзьями, посмотреть Варшаву и ровно через семьдесят два часа уехать в Вену.”

А.Вертинский, отрывок из книги „Четверть века без Родины” ( журнал „Москва”.1962 .№ 3-6)

Опубликовано в ER N 1/2003

 

Реклама